Удивительный фильм. История рассказана тем же языком, на котором говорят книги Капоте, а потрясающая игра актеров захватывает настолько, что заставляет прожить каждую эмоцию вместе с героями. Прежде всего, это заслуга Филиппа Сеймура Хофмана, что было отмечено Американской Киноакадемией Оскаром за лучшую мужскую роль. Мы чувствуем все, что чувствует Капоте. Словно следуя за ним по тюремному коридору, мы оказываемся в камере Перри, и тут в нас медленно рождается чувство трепета и страха. Становится жутко – перед нами убийца, и невозможно прогнать эту мысль, даже в моменты откровенности ее призрак остается с нами. Сцены в тюрьме создают странный эффект игры света с тенью: лицо Капоте освещено лишь наполовину. Словно тонкий намек на двойственность его мыслей, поступков. Капоте лицемерен, но это лицемерие – это его защита. В обществе он создает образ успешности, праздности, но все это видимость, это необходимо, но для него это ничего не значит. Необычный голос Хофмана только усиливал впечатление, именно голос, пробиваясь сквозь русский дубляж, выдавал его неуверенность или отчужденность, интонации срываются, скользят вверх и вниз, голос выдает Капоте.

Фильм кому-то может казаться слишком затянутым, у меня такого впечатления не создалось. Напротив – это законченная история, не вызывающая вопросов, здесь нет никакой недосказанности. Нам открыто все, но почему-то мы не становимся на позицию судей, а остаемся рядом с Капоте в роли подсудимых. Что может быть более пугающим, чем осуждение людей, приговоренных к смертной казни? Он создает реалистичную книгу и должен быть беспристрастным. И это возможно, на бумаге, но не в жизни. Капоте приходиться балансировать на грани, иногда срываясь на ложь, чтобы не придать самого себя и одновременно не предать Перри. Финал оказывается обличающим, и на Капоте падает с грохотом та самая реальность, к которой он так стремится в своем творчестве. Он сделал не все. Он не хотел делать все. Он не смог бы взглянуть в глаза Перри, если бы тот прочел его книгу, ведь он даже название ее не может ему назвать. Так было проще, но признаться себе в этом он не мог. Хотя нам это становится понятно задолго до слов Харпер Ли.